В калининградском областном суде продолжаются слушания по делу об убийстве 7-летнего мальчика из Черняховска.
В очередном заседании были исследованы записи с камер из пункта маркетплейса, где работала обвиняемая мать мальчика. На записи имеются ее телефонные разговоры в день, предшествующий смерти мальчика, на которых она с использованием нецензурной брани отзывалась о происходящем с ее сыном. Речь идет о том дне, 1 февраля 2025 года, когда мальчик лежал дома на полу, а мать требовала от него подняться, а так же, предположительно, угрожала ему по телефону, если он этого не сделает.
Судья задал обвиняемой вопросы практически по каждой фразе. Так же в ходе изучения материалов устанавливалось, был ли ребенок болен по факту на 31 января и на 1 февраля.
— На 1 февраля он был болен? – задал вопрос судья
— Да, заболел. Утром 1 февраля он был болен. Я сейчас точно не скажу, почти два года уже прошло. На стадии следствия надо было спросить. Я не уверена, в какой день это было. Даже дата смерти установлена не правильно. На памятнике стоит 2 февраля, — ответила мать.
— Он лежал, сидел, ходил, какое состояние было 31 января?
— Не болел он на тот момент.
— И 1 февраля он не болел?
— 1 февраля он заболел.
— Лекарства вы ему давали?
— Противовирусные, чтобы дальше простуды не было.
— По материалам дела сказано, что какие-то лекарства были из шприца.
— От простуды.
— Антибиотики?
— Да.
— А вы сами ему вкалывали эти лекарства?
— Это шприц не для уколов, а в тубусе, чтобы вытягивать жидкость из баночки.
— А ваша дочь участвовала в лечении?
— Она могла дать ему таблетки, если я просила. Если была такая необходимость. Без моей просьбы она не могла дать.
— 31 января мальчик лежал на полу, так? На месте которое вы ему отвели, на матрасе?
— Нет, он просто психовал и лежал на полу сам по себе. А не от того что ему кто-то приказал так делать.
— При этом он находился в болезненном состоянии?
— Нет.
— Вы ему сказали: будешь лежать на холодном, тело охладится и все. Это что, угроза, запугивание, констатация факта?
— Это так говорят. Мне так все детство говорили, потому что мы рисовали на полу. «Если будешь лежать на полу, то замерзнешь и умрешь». Это просто выражение. Это не угроза. Тут похоже такие родители собралсь, кто ребенку своему слова плохого не говорит. Только и могут обвинять.
— Я понимаю, вы хотели, чтобы он не замерз.
— Да, чтобы он встал с пола, потому что он уже несколько часов сопротивлялся и устраивал истерики.
— А почему он сопротивлялся?
— Не могу сказать.
— А вы с ним разговаривали как мать, спрашивали его?
— Он ничего не рассказывал. Я с ним разговаривала.
— В какой форме? Как мы слышали, нецензурно?
— Я два месяца работала в компании и что-то один случай такой получился. Как-то странно, если бы я так постоянно разговаривала.
— Мы слушали уже несколько ваших разговоров, и в каждом из них вы так разговариваете — с употреблением нецензурных слов.
— Я и не отрицаю.
— Ваш сын просто вредничал?
— Просто вредничал.
— Вы понимали, что он замерзает и что ему холодно?
— Пчему он замерзает? У нас дома же не минус пятьдесят.
— Но вы же говорили, что «ты лежишь на холодном полу, замерзнешь и умрешь.
— Пол в немецком доме – обычный, как в других домах. Но надо же было как-то поднять ребенка с этого пола.
Далее включают следующий эпизод записи разговора матери убитого мальчика по телефону.
— Разговаривая с вашим супругом, речь идет о сыне. До этого вы разговаривали с мальчиком. Вы сообщаете супругу о том, что ребенку плохо, живот болит, холодно. Но вы ему говорите: вставай, будешь ходить — тогда получишь две кружки воды. Можно ли утверждать, что вам было известно о том, что вашему сыну нездоровится?
— Все было не так. Он в этот день капризничал. Если бы он хотел, он бы встал с этого пола. Он просто показывал свое настроение.
— Почему вы не сказали, иди на кухню и возьми воды, а поставили условие пройти тридцать раз по комнате?
— Ну я выразилась так.
— Вы даете указание дочери открыть окно и выключить обогреватель. Зачем?
— Это просто слова. Почему когда сделали осмотр квартиры, не сфотографировали окна. Они у нас без ручек, потому что мы делали ремонт. А обогреватель она физически не могла выключить. Потому что он электрический, и муж так сделал, чтобы дети его физически не трогали.
— Но вы сказали Алине: выключи обогреватель.
— Чтобы сын услышал и встал с пола. У меня уже не было рычагов влияния, и я говорила разные вещи, которые выставляются, как будто я не знаю, что делала..
— «Либо ты будешь там валяться, я вызову скорую, тебя заберут в дурку и сделают укол, потому что ты дебил». Для чего вы это сказали?
— Чтобы он встал с пола.
— Вы собирались вызвать скорую? Вы взрослая женщина, у вас 7-летний сын, что такое скорая и дурка и какие там могут ставить уколы там, вы знаете. Вы на что рассчитывали этой фразой?
— Что он встанет с пола. Это просто слова. Как ребенок может знать, что происходит в дурке вообще?
— Вы понимали то, что вы говорите ребенку?
— Нет. Я просто пыталась разными способами поднять ребенка с пола. Я же не говорю ему: лежи дальше на полу, замерзай. Наоборот, повторяю ему: встань с пола, встань с пола. Я десятый раз объясняю за сегодня, ребенку никто не запрещал пить воду. Если бы он сам захотел, он бы встал и пошел пить. Это просто его показательное выступление.
«Любил и воспитывал»
Заслушав объяснение матери, судья перешел к уточнению деталей того, что происходило 1 февраля, когда утром выяснилось, что мальчик болен и лежал в комнате.
— Когда вы приехали с работы, в каком состоянии находился мальчик? – задает вопрос судья.
— Лежал на матрасе, — отвечает отчим.
— Какое было состояние? Он просто спал или он болел?
— Он не спал на тот момент. Я бы не сказал, что у него было болезненное состояние, он в этот день подрался с сестрой, так как ему не давали телефон. Я по камере видел, и девочка жаловалась. Она сначала забрала телефон, и я с ней разговаривал: я ей сказал, что, если он еще раз к ней подойдет, чтобы она ему врезала. Когда я приехал, то пошел на кухню готовить кушать, смотрел по камере за тем, что происходит в комнате. Потом вернулся в комнату. Просил его поднимать руки или сжимать кулаки. Пока я готовил, он этого не делал.
— А зачем ему было поднимать руки?
— Просто физическая нагрузка.
— Он же болеет, вам это было известно.
— На мой взгляд, он не болел.
— Супруга вам сказала, что он болеет?
— Сказала.
— Ребенок лежит на постели, и по вашему мнению он должен в болезненном состоянии под воздействием лекарств делать упражнение на руки?
— Что я видел, он был нормальный. Если он может драться.
— И он сделал?
— Он говорил: да, я буду делать. Я выходил – он тут же переставал.
— И с чего начались ваши действия? За что вы его стали бить?
— Вспылил я. Я просил его это сделать, за все эти дни, сколько происходило.
— С чего начались ваши действия? С чего вы сорвались? Зачем вы его взяли за одежду, стали бить?
— Я не один раз к нему заходил. Он говорит, я делал. Я ответил, что все вижу и ничего он не делал. Вы бы сами видели, сколько дней это продолжалось. Он просто капризничал, доводил. У меня нервы не выдержали.
— Но это же ребенок, ему 7 лет, у него возраст такой. Вы знали, как ведут себя дети? Вы в 7 лет сами каким были?
— Слушал родителей.
— Вас заставляли, когда вы болели, делать упражнения? Вас вообще в детстве любили?
— Любили.
— А делать заставляли?
— Не могу вспомнить.
— По вашему мнению, когда ребенок лежит на постели больной под воздействием лекарств…
— Меня в школу отправляли болею-не болею – я все равно шел в школу и учился.
— А у него вообще силы были на выполнение упражнений?
— Ну если он до этого дрался и находил в себе силы.
— Понятен мотив – у вас накипело. А цель, чего вы хотели добиться?
— Никакой цели у меня не было.
— По мнению следствия, вы решили убить на фоне внезапно возникших неприязненных отношений.
— Не было у меня цели его убить.
— А какая цель была?
— Никакой цели у меня не было.
— Вы понимаете, что нанесение ударов ребенку просто так не бывает?
— Не выдержали нервы просто у меня. Чтобы он слушался, чтобы слушал, что ему говорит мать.
— Неприязнь в отношении этого ребенка у вас была?
— Не было. Я любил этого ребенка, и все для него делал.
— По вашему любовь – это бить больного ребенка?
— Любил и воспитывал. Мне добавить больше нечего.
Рассмотрение дела продолжится 17 июня.
